Кто он-лайн

Сейчас 105 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Кто он-лайн

We have 209 guests and no members online

Погода

Наша кнопка

Централизованная библиотечная система г. Орска

Система ГАРАНТ

Журнальный зал


Новости библиотеки

Излет эпохи. 1980 год. Москва. Лето. Олимпиада. Брежневский СССР – не столько время высоких достижений, сколько кульминация советской системы, вступительные аккорды крушения которой еще не сыграны. Первые двухсотые – афганские гробы. Атмосфера удушья и пустоты. Излом кардиограммы государства пока не виден, хотя происходящее почти во всем напоминает то ли кошмарный, то ли летаргический сон.
    
Главный герой, Алексей Арнольдович Ноговицын, является выходцем из рядовой, бедной и неполной советской семьи. Чуть старше автора, с которым прослеживается биографическое сходство. Учится в аспирантуре, молится в церкви. Имеет отсрочку от армии. Встречается с девушкой другого круга. Пытается вырваться за рамки посредственности, оставаясь грифельно-серым, пыльным человечком. Уверенный тон рассказа от первого лица сближает повествование с мемуарной литературой, но кое-где вкрадывающиеся ошибки причин и следствий, быть может, объясняются желанием писателя, придающего персонажу собственные черты, дистанцироваться от него.

На первый взгляд, в книге все очень хорошо продумано, и введение той или иной темы имеет под собой какое-то обоснование в историческом пространстве. Несколько простых нитей, сплетенных в несложный узел, определяют сюжет. Текст выстроен таким образом, что приметы времени призваны сформировать его содержание. Девять дней, которые автор находит в истории СССР, своего рода борхесовский Алеф – точка пересечения. Тем не менее нельзя не отметить, что, задавая контекст, Архангельский оставляет некоторые детали на понимание и осмысление, личный опыт читателя, подразумевая некое общее знание, которого может и не быть, если читателю, скажем, сейчас не больше тридцати лет (в романе, затейливое название которого впрямую отсылает нас к аспектам издательского дела, нет ни одного редакторского примечания). Сам плотный, насыщенный рисунок, напротив, обладает большой притягательностью и наглядностью.
    
Александр Николаевич делает своего героя пассивным, почти всецело проникнутым духом отрицания и вместе с тем доверчивым, ощущение, которое лишь усугубляется картиной покорных взаимоотношений с раскованной, но терпеливой, неверующей, но бесконечно преданной Мусей. Обучение у продвинутого и подленького профессора Сумалея, наряду со знакомством с дочерью торгпреда, имеющего связи если и не на самом верху (об этом ничего не сказано), то связи, которые помогут найти выход из ситуации, когда уже запущен всесильный бюрократический аппарат, позволяет обратиться к жизни семей советской элиты. Здесь покуривают травку, смотрят фильмы Лени Рифеншталь, коллекционируют нацистские значки, а во втором ряду шкафов за многотомными трудами Ленина и Маркса, стенограммами партийных съездов и докладами Брежнева стоит запрещенная литература. Одна из множества незавершенных линий: в квартире заместителя министра МВД внезапно проводится обыск, о цели которого мы так и не узнаем. Но даже самый посредственный гражданин страны Советов (случайно оказавшийся при этом Ноговицын) испытывает бесконтрольный, перманентный страх. Перед ним отчетливо возникает перспектива военной службы в Афганистане в случае исключения из аспирантуры.
     
Церковь, ее духовное притяжение, ее борьба составляют основную и даже детективную коллизию текста. «Я никогда не забуду, как встретил Тебя. <…> Ты встал рядом со мной, я почувствовал Твой жар – и Твой обжигающий холод. <…> Ради этого я принял все – <…> старцев, шмарцев и фигарцев». Архангельский сообщает обстоятельства, связанные с крещением и исполнением религиозных ритуалов, но внутреннего наполнения не происходит. Над перепиской Алексея Ноговицына с иеромонахом Артемием явно довлеет сюжет, решения которого заметным образом влияют на наше восприятие задолго до того, как становятся известны.
     
Бой с призрачной тенью начинается 19 июля, что совпадает с открытием Олимпиады. Повествование формально поделено на главки-дни. Деление самое условное, автору тесно в рамках предложенной им структуры, и он дополняет действие равноправными вставками событий 1979 года. Подчеркивая путаницу, последний, «девятый день» объединяет сразу два дня (то есть всего их десять). Заявляя в начале спектакль «Гамлет» Театра на Таганке, Архангельский сразу обозначает, что будет, если и не обязательно заключительным аккордом (читатель просто не может этого знать наверняка), темой, которая возникнет в финале. Поэтому, добираясь до главки «25.06.1980», мы с разочарованием читаем несколько строчек, посвященных смерти Высоцкого. Однако чуть позже нас ждет открытый финал, в котором уже похороны Высоцкого будут поэтически сопряжены с завершением романа.
     
Внеся дополнительное измерение времени («Нужно было прожить еще четверть века…»), автор делает неожиданное заключение: «Я понимал, что эта жизнь <…> никогда не сможет измениться. <…> Что было, то и есть. Что есть, то и будет». Учитывая заданную глубину ретроспекции, следует ли считать такой вывод обвинением?

Источник